Налюбовавшись вдоволь гармоничным сочетанием скал и зелени, я решил, что пора бы возвращаться назад к берегу, подставлять себя, пока есть возможность, под лучи знойного солнца, как это делает сейчас Марина.

Едва я сделал первый гребок, как что-то дотронулось до моей ноги. Это было легкое, скользящее прикосновение, похожее на то, которое я почувствовал в бухте Ласпи. Я живо представил расстояние до дна подо мной, и представил, как меня хватает за ногу неизвестное чудовище и утаскивает задыхающегося на глубину. Еще в детстве, плавая по родимой речке-Мечужке, я всегда ужасался этой ситуации, соединяющей в себе неожиданность и неизвестность, заставляющей холодеть кровь.

Возможно, это была всего лишь рыба, но я даже боялся посмотреть вниз. Вместо этого я быстро поплыл к берегу.

Я вылез из воды и плюхнулся на покрывало, рядом с Мариной. Галька, покрывавшая пляж, больно врезалась мне в грудь. Марина, сквозь дрему, что-то пробормотала, обращаясь ко мне.

— Что? — не понял я.

— Иди вымойся, — повторила она, не открывая глаз. — От тебя потом пахнет.

Я потянул носом воздух и, действительно, почувствовал запах… тухлой рыбы. Противный запах, который я уловил ещё тогда, в бухте Ласпи. Начав искать источник запаха, я обнаружил у себя на левой ноге пятно зеленой слизи, размером с ладонь.

— Фу! — выдохнул я и, подбежав к линии прибоя, стал счищать его водорослями и морской водой. Пятно оттиралось очень плохо, но я все-таки соскреб его. Возвращаясь обратно, меня терзал один вопрос. До какой ноги я почувствовал прикосновение в море? До правой или левой?

Бормоча: "Правая или левая, левая или правая…", я вновь опустился около Марины и ткнул её локтем, чтобы она перевернулась на живот, во избежание ожога. Она пробормотала что-то наперекор нечленораздельное, но все-же перевернулась. Я закрыл глаза.